Arta și arheologie dacică și romană

РЕЗЮМЕ

Разнообразие проблем и хронологический охват (IX—VIII вв. до н.э. — IV в. н.э.) нацелены на обоснование — на базе более нюансированной исследовательской оптики — понимания древнего искусства на территории Дакии, как составной части картины давнего прошлого Румынии.
Данная книга, фактически, является рефератом о методе, на примерах, поскольку она представляет не только до сих пор неизвестные памятники, но и новую интерпретацию уже известных в более широком контексте всех категорий источников, могущих объяснить смысл данной культуры, установив связь как с внутренним, так и с внешним ее ареалом. Встала необходимость теоретизировать в первой главе визуальные парадигмы, необходимые для распознавания произведения искусства, для науки видеть, в конечном итоге, для исторических исследований, как таковых, как усилия воссоздания трудно представляемого по его материальным и духовным свидетельствам прошлого.

Визуальные парадигмы и изучение древнего искусства
Определяется смысл понятия paradigma (модель) в теории греческого искусства, а также концепция досократовых философов о пространстве, в тесной связи с ориентируемой визуальностыо греческого архаического искусства. Для изучения древнего искусства предлагаются три категории парадигм: поэтические, эстетические и эксегетические. Поэтические парадигмы — это умственные модели, основывающиеся на характерном для данной эпохи видении, согласно которому артисты работают над своим произведением. Под эстетическими визуальными парадигмами мы подразумеваем вообще идеальные модели, к которым стремятся оптические коррективы, придаваемые артистами и архитекторами своим произведениям с тем, чтобы предупредить неверное восприятие глаза. Преобладание эстетических визуальных парадигм над поэтическими определяется еще в первой половине V в. до н.э. Желая передать иллюзию движения, запечатлев не только один из его моментов, воспроизводя последовательные фазы, видя которые в уме можно восстановить целое, различные миниатюрные произведения, в особенности монеты, изображают одно и то же животное (рыбу, дельфина) в нескольких позициях. Эксегетические визуальные парадигмы представляют собой интерпретативные схемы, в которые мы включаем, путем сравнения, произведения искусства в типологические или хронологические серии. Зачастую необоснованность подобных включений вызывает эксегетические псевдопарадигмы. Красной нитью через весь том проходит их раскрытие и опровержение.

Координаты и соотношения животного мотива; возможная методология фрако-дакий-ского искусства и его контекста
В этой главе подчеркивается императив изучения евроазиатского животного мотива, географически расположенного в зоне к северу от большой цепи исторических цивилизаций, растянувшейся от Тихого до Атлантического океана, не сквозь призму фигуративного искусства греческого происхождения, а путем такого подхода, который учитывал бы специфичные соотношения данного материала. Таким образом, следует учитывать, что: 1) Животный мотив имеет несколько « стилей ». 2) Он носит ан(вне)исторический характер, как любое искусство, принадлежащее доисторичскому сообществу, заимствования которого от исторических цивилизаций происходят не путем временного написания, а путем элективного сходства, практически непредвиденного. 3) Ремесленная природа животного мотива предполагает численно ограниченный репертуар элементов, однако общий для всех времен и местностей. Поэтому сходство деталей двух или нескольких предметов еще не означает синхронизм, общее происхождение или « физический » контакт между данными сообществами. Следовательно, нельзя говорить о мастерских в смысле « школ», принимая во внимание только сравнение стилистических особенностей предметов.

4) Животный мотив имеет тенденцию перерасти в мотив растительный. 5) Животный мотив — это средство художественного выражения, основывающееся на глубоком знании животного мира, на его использовании в качестве « тотемного » символа психологии и верований каждого сообщества, которое его практикует. От Тихого до Атлантического океана пре- и протоисторический животный мотив был в непосредственной и непрерывной связи по зонам как с историческими цивилизациями к югу, так и с соседними восточными и западными районами. Искусство фрако-дакийцев постоянно находилось под влиянием греческого искусства, поэтому оно антропоморфизируется позже и глубже. Греческий антропоморфизм сыграл главную роль, а его столкновение с животным мотивом было в ущерб последнему. Животная пластика существует во фрако-гетской среде с бронзового века и по I в.н.э., но партию с самого начала выиграло южно-греческое течение. Схематизация человеческой фигуры не идет до разрыва ее органической связи, как в кельтской среде, это характерно для искусства фракийцев и в то же время служит доказательством жизненности греческого влияния. Искусство фрако-дакийцев закрепляет свое место в животном мотиве и, кроме того, находится под непосредственным влиянием Греции и благодаря тому, что, приняв антропоморфизм, не разрушает животный мотив, как степное искусство, таким образом само себя уничтожившее, и не расчленяет этот антропоморфизм, как кельтское искусство, сохранившееся в искусстве западных провинций Римской империи, а затем в искусстве Средневековой Европы, а, напротив, сохраняет органическое целое человеческой фигуры и животного профиля, максимально их схематизируя.

Фрако-дакийцы и Восток
В евроазиатском животном мотиве, кроме южного и северного влияния или движения декоративных элементов с востока на запад, существуют некоторые необъяснимые уникаты, красноречивые, однако, для хождения объектов вне « влияний » или общностей-носителей. Среди них числится и клад, открытый в Вэлчитрэне (10/а; 11/b, с). Если типология его сосудов, с одной или двумя ручками, обычна не только для карпато-балканского пространства, но и для запада Эгейской Анатолии, полуостровной и континентальной Греции, начиная с середины бронзового века и почти до конца Галылтата, то дискам двух размеров с протуберанцами, a также « сосуду с тремя отделениями » с типологической точки зрения трудно найти аналогию в районе Нижнего Дуная; речь идет, безусловно, не об идентичных предметах, а о сходстве, которое в то же время объяснило бы и их назначение. С другой стороны все спекуляции относительно мотивов декорации сосудов и дисков из Вэлчитрэна, необоснованы, поскольку они имеют широкое географическое распространение и обычны для многих культурных пластов неолита и Галынтата. Важен, однако, формальный контекст предметов и технология, в которой выполнена декорация, технология на высоком уровне, сходная с искусством бработки золота и серебра в Анатолии и Месопотамии с самых древних времен и до падения ассирийской империи. « Сосуд с тремя отделениями » фактически представляет собой trilyhnos или, точнее, часть тройного светильника с резервуаром, как это видно из восстановленной нами фиг. 5. Диски двух размеров представляют собой декоративные диски золотой фризы залы, обшитой бронзовыми листами, как о том свидетельствуют подобные глиняные элементы, украшавшие внутренние дворы ассирийских дворцов (13/а-с). Клад, как это ясно видно, представляет собой часть имущества, награбленного симмерийцами или трерами в одной из царских резиденций быстро распадавшейся ассирийской империи. Ограбления продолжались в Анатолии до тех пор, пока мёзы и лидийцы не установили строгий контроль над всей зоной.

Тогда, примерно в начале VII в. до н.э., как пишет Геродот, лидийский царь Алиаттес изгнал грабителей за Геллеспонт из Троады во Фракию. Симмерийцы затерялись в истории, в то время как треры оседают к северу от Гемуса, о чем пишет Фукидид в конце V в. до н.э. Среди всех фракийских народностей, перешедших в Малую Азию, только треры возвращаются, при вьппеприведенных обстоятельствах, в свои родные места и оседают здесь, на периферии фракийских владений, примерно в районе, в котором был найден клад в Вэлчитрэн.

Медальоны фессалийского типа и фрако-дакийские сходные с ними украшения
В данной главе, как и в последующей, устанавливаются характеристшж гето-дакий-ской тереотики в последней фазе, охватывающей примерно весь I в. до н.э. Эта последняя фаза не представляет собой « другой мир » в тереотике гето-даков соответственно с тем, что мы привыкли приводить в качестве примера, когда говорим о художественных металлических изделиях IV в. до н.э. (Аджигел, Бэйчень, Крайова, Перету, Поройна и т.д.); она является техническим и иконографическим продолжением, к которому постоянно добавляются все новые и новые источники вдохновения, раскрывающие генезис и эволюцию некоторых типов, столь резко отделяющих ее от периода « больших кладов ». Медальонам с человеческим бюстом, какие имели хождение в I в. до н.э. во фрако-дакийской среде, фалерам и фибулам (с вариантом треугольных фибул, найденных в Коада Малалуй, Бэлэ-нешть и др.) или кубкам (Якимово) предшествовала более древняя эллинская модель, о чем свидетельствуют подвески, найденные в Кюл-Оба или Большой Блиснице, в более отдаленной скифской зоне, или медальоны фессалийского типа (один из которых находится в Констанцском национальном музее истории и археологии), открытые в районах, близких к фрако-дакийскому ареалу.
Традиция этих медальонов в позднем эллинистическом мире отмечена примером из Аполлонии или Коллекцией Северяну; продлилась она впл ть до VI—VII вв. н.э., о чем свидетельствует свадебный пояс, найденный в Константинополе ( 14/а-с; 15/a-d; 16/a-d; 17/а) Поздняя фрако-дакийская тереотика и то, что ей предшествовало Периоду « больших кладов » предшествовали и связывали с ним еще не описанные клады (которые, однако, найдены уже несколько десятилетий назад и находятся в музеях Болгарии), а также клады и известные предметы, хронологию которых следует пересмотреть. Используя комплексную аргументацию и основываясь на том, что, как нам доподлинно известно, относится к I в. до н.э., идя à rebours по линии эволюции и стилизации мотивов, а также принятия новых, вместе с широко распространенными в среднем и позднем элленизме формам сосудов, мы предложили следующую последовательность тереотических предметов, распространенных в карпато-балканском пространстве, зоне максимального расцвета искусства обработки серебра фрако-дакийцами: ритуальный сосуд из Поройны (6/b,с), клад из Радиуване (Стояново), относящийся по нашему мнению, по многим причинам, к началу III в. до н.э. (21/а, с; 22/b), клад из Луковица (22/а; 23/a,d); 24/b,d), клад из Лет-ницы (24/e,f; 25/а-с), кубок (25/d; 50/b ) и роговой сосуд (26/а-b; 50/с) из Коллекции Севе-ряну, в тесной связи — в отношении декорации — с серебряньгми сосудами из Сынкрэйень, кладами из Херэстрэу, Коада Малулуй, Бохот, Синдел и т.д., причем последний представляет собой финальную фазу фрако-дакийской тереотики. Из всех аргументов, выдвинутых в поддержку этой последовательности, первостепенное значение имеют — еще и потому, что они касаются типологии до сих пор неизвестных серебряных кубков — экземпляр из найденного в Радиувене клада и три экземпляра из клада, открытого в Луковице. Итак, первостепенное значение имеют битроноконические дакийские кружки, сделанные вручную или на гончарном круге, в более древней фазе, а затем только на гончарном круге, и отшлифованные в классический период гето-дакийской цивилизации.

Мы считаем, что гето-дакийские глиняные сосуды были сделаны по модели серебряных кружек, найденных в Радиувене и Луковице, тем более потому что первые, в классический период, копируют с них не только форму, но и шлифовку, соответственно практике в конце эллинизма придавать предметам из дешевого материала вид предметов из становящегося все более редким дорогого металла (18/а-е; 19/a-f; 20/a-d; 21/а-с; 22-27).

Гето-дакийское искусство  чеканки монет
Любое, каким бы кратким юно ни было., упоминание о фрако-дакийском искусстве нельзя сегодня отделить от чеканки гето-дакийских монет. Иконография выпусков этих монет всегда была связана с македонскими монетами, варварскими копиями которых они считались. Давние и более новые исследования установили, однако, существование трех типов монет, которые не имитируют македонские прототипы, в отличие от других, определенно имитирующих их иконографию. Мы уже говорили о том, что автохтонная иконография трех типов монет должна быть связана с фрако-гетской имагистикой. Таким образом можно констатировать тесную связь между основами местных верований и антропо- и зооморфной символистикой гето-дакийского мира. Условно типу вышеупомянутой автохтонной серии было дано название Бендис (30/c,d), « голова божества о двух лицах » (30/e,f) и « жибля типа общедакийского » (31/с-е). Их датирование первой половиной IV в. до н.э. основывается на том, что они предшествуют имитациям македонских монет, что они связаны с монетными дакийскими традициями, как то выпуски фассийских серебряных монет в первой половине ГУ в. до н.э., с изображением головы Диониса, композиционная структура и детали которых сближают их с гето-дакийскими экземплярами, что чеканка этих типов имела место в особенности в Олтении, наиболее близкой к фракийскому югу, но одна из этих монет — Жибля типа общедакийского — имеет некоторое распространение и за Карпатами, где, как нам кажется, был зафиксирован и тип, получивший слегка кельтский вариант, что, наконец, этот последний тип, дает иконографические варианты, которые идут параллельно со все более схематизированными имитациями македонских монет до конца чеканки дакийских (28—38). В противовес некоторым сегодняшним мнениям мы не считаем, что первые — и даже в их подавляющем большинстве—дакийские монеты отчеканены под кельтским влиянием, а напротив, что они свидетельствуют об органической связи племенной гето-дакийской экономики с греко-фракийским и эллинистическим миром, а их автохтонный и спонтанный характер свидетельствует о раннем включении Дакии в контекст, интересы и значение которого помешают продвижению римских легионов во второй половине II в. до н.э. Последствия распада эллинистической экономики, одновременно греческой и «варварской», служат также причиной волнений соседних народностей, в особенности на территории Дакии, военных и политических действий Буребисты, как это видно из нижедующей главы.

Буребиста, Децебал и римское проникновение
Исходя из обязательных различий между причинностью войн Буребисты и войн Децебала, по очереди анализируется контекст двух важных моментов в истории дорийской Дакии в свете всех имеющихся в нашем распоряжении источников. Таким образом установлено, что момент Буребисты, в переплетении с планом западной политики Рима и Помпея, представляет собой последнюю попытку, после эпизода Митридата VI Эвпатора, восстановления под эгидой того, кто был побежден под Ферсалосом, восстановления Греческого востока в экономическом и, в некоторой степени, политическом отношении. Симпатия, которой пользовался Помпей в микроазиатском греческом и европейском мире, симпатия, которую испытывали и многие представители соседних негреческих народностей, отмечена Аппианом (II, 51) и в декрете Акорниона — гражданина города Дионисополиса — что касается Буребисты.

В вышеупомянутом декрете говорится, что царство Буребисты находилось на правом берегу Дуная и было создано немного раньше 48 г. до н.э., года, когда состоялось посольство Акорниона к Помпею и битва при Фарсалосе. Однако, эта надпись не упоминает о взятии крепостей на северном и западном берегу Черного моря, о привилегированном статуте Дионисополиса, как друга гетского царства. Сам Страбон, выходец из Амасии Пон-тийской, когда говорит о дипломатических и военных качествах Буребисты о его ратных подвигах, не пишет о таких важных событиях, какими были завоевание, ограбление и разрушение огнем и мечом греческих городов на берегу Черного моря, от Олбии до Аполлонии. Даже Дион из Прусы, философ, посетивший, по дороге из Олбии, во время военной подготовки Децебала, Дакию в 96 г. до н.э., пишет что, как ему сообщили, 150 лет назад (следовательно примерно в 55 г. до н.э.), геты опустошили город и все побережье до Аполлонии, но ничего не говорит о выдающейся личности Буребисты, как иницитора разрушения греческих крепостей. Пересмотрев все материалы, относящиеся к этому делу, мы точно констатировали, что среди военных акций Буребисты было и разрушение понтийских городов (на основе предположений Диттенбергера и Латышева относительно двух надписей, найденных в Томах и Одессосе, упоминающих о трудностях, через которые прошли в то время вьппеупомянутые крепости). Диттенбергер и Латышев видели в свою очередь в информации Лиона из Прусы хронологическую основу для предположения, что Буребиста, якобы, был автором вышеупомянутых разрушений. Последовавшая за тем историография переняла идею Буребисты-разрушителя греческих городов на побережье, без того, чтобы критически пересмотреть эту эксегетическую парадигму. Мы считаем, что нет никакого исторического основания, которое оправдывало бы подобное предположение. Напротив, качества смелого, но и умного руководителя, о которых говорит Страбон, переговоры с Помпеем через Акорниона, определяют Буребисту как политического деятеля, заинтересованного, как мы уже указывали, в объединении своего народа в контексте греческой экономики, которую Помпей собирался восстановить.

Добруджские стекольные мастерские и отношения с римским Востоком
Открытие на финикийском побережье Сирии в конце I в. до н.э. метода выдувания стекла, сначала в формах, а затем свободно, без сомнения является одним из крупных достижений эллинистической технологии. Этот метод быстро распространился в Италии и Галлии, где были открыты мастерские, позднее конкурировавшие с восточными мастерскими. Торговля новыми товарами была очень активной. Греческие города на берегу Понта были в I в. до н.э. — I в. н.э. — ив последующие века — главными покупаетлями восточного стекла. В порядке общих форм, какими являются бальзамарий начала нашей эры, многие импортировались с Востока в Пантикапей, Кепой, Томы и, конечно, в другие города севера и запада Понта. Есть, однако, среди открытых в данных крепостях сосуды из стекла, дутые в формах, сделанные в мастерских известных стеклодувов Энниона (39/с-41/а), действовавших на сирийском берегу, на перепутье двух эпох, в которых впервые было использовано новое изобретение выдувания горячей пасты. В Коллекции Северяну находится флакон (39/а, b), найденный, вероятно, на добруджском побережье. Это 15-й экземпляр типа Яхмур (по названию двух погребальных комплексов в Сирии), который Гарден приписывал Энниону.

Морские божества и водная демонология в Малой Скифии
В этой главе приведены новые гипотезы и предлагаются исследователям новые материалы относительно культов и верований населения приморских районов, мореплавателей или рыбаков, упоминаемые в греческих документах, относящихся к добруджскому побережью Черного моря. Так, мы задались целью объяснить приток серебряных истринских монет (43/а,b) под знаком зодиака Близнецов (21 мая —22 июня), когда море благоприятно для навигации (Vegetius IV, 32) и когда заканчивается весенний сезон отлова осетровых — самого важного источника доходов Истрии.

Среди морских божеств, почитаемых в этой крепости в римскую эпоху был и Посейдон Геликонский, которому, по нашему мнению, был посвящен памятник; к нему относится антерельеф (44/а, b), находящийся в хранилищах при раскопках. Этому же месту и времени принадлежит и анэпиграфический алтарь (43/с), в композиции которого можно различить богиню Фортуну, покровительницу моряков, принимающую приношение мореплавателя. С культом истрийской Афродиты Понтийской, храм которой существует еще с времен архаической эпохи, следует связать приношения в виде сосудов, представляющих две Гарпии, найденные Пырваном, в священной зоне, как мы предполагаем, и эллинистический мраморный фрагмент, изображающий птицу (45/d), которая, по многим данным, должна представлять Гарпию. Найденные в Томах теракотовые статуэтки типа Ветеш-Коге зутгопог также представляют две Гарпии (44/сd, относящиеся к I в. до н.э. — I в. н.э. К понтийской морской демонографии относится и Форкис, которому в Истрии приносились небольшие жертвы; в качестве иллюстрации мы предлагаем две фигуры римской эпохи — светильник (45/d) и матрицу светильника (45/е), открытые на добруджском побережье. Также в Истрии, в римскую эпоху, на одном из погребальных памятников изображена Сцилла и Сирена (45/а,с). Погребальное значение последней известно из многих подобных изображениях римского мира, в то время, как первая, насколько нам известно, встречается только в Дакии.

Последний портрет Траяна
Изучается мраморная голова, находящаяся в Коллекции Северяну (54/а,b). Она представляет особый интерес в связи с тем, что нарядч с обнаруженным в Анкаре бронзовым медальоном, представляет собой последний иконографический документ, портрет императора, созданный незадолго до его преждевременной смерти.

Необычный динар, найденный в Турде
Политический кризис 238 года отмечен и нумизматическим симптомом, свидетельствующем о растерянности. Первый выпуск динаров, отчеканенный в Риме Балбинусом (42/c,d), сразу после того, как Сенат избрал его императором, представляет собой, с одной стороны, портрет, несхожий с последующей иконографией, официальный характер которого подчеркнут изображениями на монетах и бюстами ronde-bosse; на оборотной стороне этого выпуска указано в качестве императорской титулатуры всего лишь одно консульство, хотя второе консульство принадлежало сенатору в 213 году. О том, что речь идет не просто об ошибке гравера, а о неисправности функционирования имперской канцелярии, подтверждает один из столбов Ситифиса в Мавритании (C.I.L, 10342), где в титулатуре Балбинуса указан только один консулат.

Большая камея Румынии
Многоцветная сардоликовая камея, приподнесенная инж. К. Оргиданом в дар Румынской Академии, пятая по размеру в мире. Она представляет апофеоз Юлиана Апостата и Флавии Елены (56/а), как это вытекает из исторических данных, начертанных на этой глиптической пьесе. Изображение Юлиана в виде Сераписа и Елены в виде Исис связывает Большую камею Румынии с другими памятниками эпохи, в том числе с патерой из клада, найденного в Пьетросе, которая имеет общие художественные черты с Камеей (47—48).

Традиции, влияния, интерпрепгативное творчество
Послесловие этого тома определяет эти три термина в связи с древним искусством дорийской Дакии, устанавливает соотношения между ними, намечает некоторые отправные пункты для изучения художественной древности древней римской Дакии, как единого целого, на всей территории Румынии, подчеркивает специфику каждого района, а также отношения, существующие между зонами вне Дакии или внутри лимес-г. в развертывании общего и необратимого феномена романизации. В то же время отмечается, что, благодаря тесным связям между гето-дакийским миром и греко-римской цивилизацией, процесс романизации проходил на благоприятном культурном фоне, который был продолжен и даже расширен после ухода Аврелия, в силу выбора, сделанного еще в IV в. до н.э., относительно которого IV—VII главы приводят новые доказательства.

cop-art-arh

rasfoieste-250x500

galeriei-250x500-2

manuscrise250x500